Что ел эмир бухарский саид алимхан. Куда же уплыло золото бухарского эмира Алимхана? История

В последнем номере ушедшего года в “Asia Plus” был опубликован очерк “Дети эмира”. В нем говорится, что дочери и племянники эмира Бухары Саида Алим Хана хотят вернуться на Родину из Афганистана. Реально ли это? И вернется ли в Таджикистан утерянное некогда золото эмира Бухары? Комментарий дает научный сотрудник Центра изучения таджиков мира при ТГНУ Камол АБДУЛЛАЕВ.
– Они могут вернуться в Таджикистан законным образом, как частные лица, представляющие самих себя. Я уже писал о необходимости разработки закона о принятии в таджикское гражданство тех, кто по тем или иным причинам был вынужден покинуть страну до 1991 года. Однако о политической реабилитации эмиризма и признании наследственных прав отпрысков Алим Хана, последнего из мангытов – считавших (хоть и ошибочно) своим предком Тимура и Чингизхана – не может быть и речи. Новейшая история Средней Азии дает картину резкого и безвозвратного упадка монархизма. Хотя я не исключаю, что когда-нибудь в Центральной Азии появится партия монархистов. Такое возможно в демократических странах.
– А правда ли, что бухарский эмир оставил после себя несметные богатства?
– По некоторым данным, на личных счетах эмира Абдулахада (правил с 1885-1910 гг.) в Российском Государственном банке хранилось около 27 миллионов рублей золотом, и еще около 7 миллионов – в частных коммерческих банках России. Известно также, что летом 1917 года через посредничество русского резидента в Бухаре – Миллера и промышленника И. Стахеева сын Абдулахада – эмир Саид Алим Хан положил во французские и английские банки 150 млн. рублей. Таким же образом были перечислены еще 32 млн. рублей. Как видите, менее чем за десять лет сумма вкладов увеличилась с 34 до 182 миллионов. Я склонен верить этим цифрам. Ведь Абдулахад и его сын Алим Хан правили Бухарой в период невиданного расцвета экономики России – главного и фактически единственного экономического партнера Бухары. В считанные годы в регион Средней Азии хлынула огромная масса российского капитала. Русские капиталисты не скупились и щедро платили налоги, а также комиссионные лично эмиру за предоставление концессий и оказание различных услуг. Именно тогда в регионе появилась прослойка богатой бухарской буржуазии, ориентированной на светские ценности и западный рынок. Правители Бухары были очень популярными при дворе Александра III и Николая II. Бухара всегда тревожила воображение Запада слухами о своих несметных богатствах. Я подозреваю, что эти слухи сыграли свою роковую роль в том, что голодная, истощенная и разоренная гражданской войной Россия предприняла поход в Бухару в сентябре 1920 года.
– Что случилось с банковскими вкладами эмира?
– Алим Хан так и не смог воспользоваться своими миллионами, так как документы о перечислении первой суммы в 150 миллионов он оставил во время своего бегства из Бухары в сентябре 1920 года, а квитанцию о перечислении второго вклада в 32 миллиона вовсе не получил. Конечно, это были деньги Бухары и ее народа, а не личные средства мангытов. Эмиры, как правило, не видят разницы между личным и государственным карманом. Находясь в эмиграции, Алим Хан стремился добиться признания себя легитимным правителем, свергнутым незаконным образом, чтобы пробраться в Европу, поближе к миллионам, но, увы! Англичане, афганцы и СССР делали все возможное, чтобы держать Алим Хана в Кабуле в качестве домашнего арестанта. После того, как СССР был признан Англией и другими странами Европы де-факто в середине 1920-х гг., все бухарские счета, включая те, которые принадлежали Бухарской Народной Советской Социалистической республике (БНСР), как правопреемнице Бухарского эмирата, по требованию СССР были закрыты. В начале 1990-х гг. в Узбекистане шли споры о бухарском золоте и даже делались предложения вернуть его, но они закончились ничем. Сегодня нет ни БНСР, ни бухарского народа. Говорить о реставрации Бухарского эмирата или возвращении золота какому-то одному юридическому лицу – несерьезно. Родственников у Алим Хана – огромное количество, разбросанное по всему миру. К ним относят (скорее в шутку, чем всерьёз) Эмира Кустурицу, которого некоторые его поклонники считают внучатым племянником Алим Хана. Это тот самый знаменитый режиссер, родившийся в Сараево в мусульманской семье. Кто знает, может доля правды в этом есть. Ведь не зря Кустурица оказал влияние на другого талантливого режиссера и нашего земляка – Бахтиера Худоназарова.
– И все же, как быть с миллионными счетами Бухары?
– Ни Узбекистан, ни Таджикистан, ни Туркмения не имеют ни юридического, ни морального права единолично претендовать на него. Нет больше эмирата и БНСР. В то же время, все мы – из Бухары, то есть наши культурные корни восходят именно к этому городу. Все таджикские города и селения были когда-то периферией Бухары и Самарканда. Я предлагаю всем, кто относит себя к бухарскому народу (таджикам, узбекам, туркменам, бухарским евреям и всем остальным) открыть благотворительный фонд, назвать его, скажем, “Бухорои Шариф”, нанять адвокатов и совершить невозможное – отсудить деньги эмира. Затем, золото Бухары можно будет пустить на доброе дело. Например, на разминирование границ между Таджикистаном и Узбекистаном, защиту Аральского моря и Сарезского озера, создание фильмов Э. Кустурицей и Б. Худоназаровым, сохранение памятников Бухары и Самарканда и на другие полезные для всего бухарского народа цели. Я думаю, тем самым будет достигнуто понимание и примирение таджиков и других народов Благородной Бухары.

БУХАРСКАЯ ОБЛАСТЬ, 3 октября. /УЗИНФОРМ/. История о несметных богатствах последнего эмира Бухары является одной из самых противоречивых историй ХХ века. О ней говорят, ее помнят до сих пор и именно поэтому к ней проявляется большой интерес…

…В сентябре 1920 года под натиском восставшего народа рухнул Бухарский эмират. Перед своим бегством из осажденного города его правитель Сеид Алимхан повелел спрятать в горах до лучших времен большую часть своей казны. Это было огромное состояние – 150 миллионов золотых рублей, десятки сундуков с драгоценностями…

Караван, уносящий с собой золото Сеида Алимхана, вышел из Бухары 10 сентября через Караулбазар, направился он в сторону Карши и затерялся где-то в Каршинской степи.

Сопровождал его небольшой отряд под командованием личного охранника эмира, которого звали Калапуш. В составе охраны был также и дервиш Даврон. Лично этим двум своим подчиненным эмир поручил спрятать сокровища.

Золото эмира везли по ночам, Калапуш не хотел, чтобы кто-то посторонний узнал о пути каравана. Первоначальным местом, где он предполагал спрятать клад, был заброшенный средневековый город в Каршинской степи. Но его планы были нарушены людьми из соседних кишлаков, которые каким-то образом узнали о караване.

Тогда отряд пошел через Гузар, затем свернул на Яккабаг, на Лянгар и направился дальше в горы.

В горах, в одной из горных расщелин Калапуш увидел каньон. Именно здесь он решил оставить богатства эмира и приказал это сделать дервишу Даврону.

Около двух суток Калапуш ждал Даврона с отрядом погонщиков, отправившихся с ним. Но тот не возвращался. Встревоженный отсутствием людей Калапуш поднял свой отряд по тревоге.

Через несколько километров пути отряд наткнулся на гору трупов. Погибшими оказались люди Даврона. Еще через несколько часов пути картина повторилась, но здесь, в отличие от первого случая, один из павших воинов подавал признаки жизни.

Он же и рассказал, что кое-кто из погонщиков узнал о содержимом караванных вьюков и решил завладеть сокровищами эмира. Убитые, которых видели люди Калапуша на дороге, остались на месте схватки погонщиков с дервишами, которые сумели отстоять своего предводителя Даврона. Там же отряд Даврона разделился на две группы – желающих похитить сокровища и охраняющих их.

Отряд Калапуша продолжил путь к горной расщелине и на следующий день они догнали Даврона. Из его отряда остались только два человека, а сам же Даврон был тяжело ранен и истекал кровью. Но все-таки он смог рассказать телохранителю эмира, что ему с его верными дервишами удалось-таки справиться с бунтовщиками и спрятать сокровища в той самой пещере, о которой говорил Калапуш.
Умудренный житейским опытом, Даврон смог разглядеть в глазах у некоторых своих подчиненных нечистые помыслы. Он водил своих спутников по горам больше суток, чтобы они выказали свои намерения.

За эти два дня дервишу пришлось трижды сражаться с бунтовщиками. Даже когда люди Даврона уже разгрузили лошадей и возвращались обратно, их встретили поджидавшие в засаде погонщики. Произошла схватка, после которой уцелели только два дервиша, которые понесли на себе своего израненного предводителя.

Передохнув и перевязав раны, отряд двинулся назад, в Бухару. На последнем ночлеге, перед тем, как выйти в Каршинскую долину, Калапуш собственноручно убивает двух оставшихся в живых дервишей и самого Даврона. Так приказал своему телохранителю лично Алимхан. Его воля была в том, чтобы с сообщением о том, где спрятан клад, к нему пришли или Калапуш или Даврон и никто другой.
Утром в отряде никто не спросил, куда делись дервиши. Отряд двинулся дальше и через четверо суток подъехал к Караулбазару, последнему населенному пункту перед Бухарой.

Здесь на исходе дня людей Калапуша встретил командующий эмирской артиллерией топчибаши Низемеддин. Здесь же они все вместе расположились на ночлег. Калапушу не представилось большого труда понять, что Низамеддин оказался тут не просто так…
На рассвете, когда отряд стал собираться в дорогу, ни одного человека из стражи, сопровождавшей караван с золотом - спутников Калапуша - уже не было в живых. Все они в ту же ночь были убиты и похоронены за большими холмами. Калапуш увидел в этом руку государя и не стал ни о чем спрашивать Низамеддина. В итоге, единственным живым человеком, кто знал о караване, и, что самое главное, о месте сокрытия клада, остался телохранитель эмира Калапуш… Он надеялся, что ему, бывшему личным телохранителем эмира более десяти лет, ему, которому эмир доверял свою жизнь, властитель доверит и тайну своего богатства. Но он ошибся… В ночь того дня, когда верный слуга эмира доложил о результатах похода своему господину, он был убит.

Через два дня Сеид Алимхан со своими приближенными в сопровождении топчибаши Низамеддина бежал из Бухары. С небольшим отрядом он пересек границу Афганистана. С ним не было золотоносного каравана. Он уводил с собой всего три тяжело груженые лошади, среди поклажи которых было несколько хурджунов с драгоценностями и слитками золота.

Топчибаши Низамеддин и те, кто лишил жизни последних свидетелей каравана, до границы не дошли…

Итак, оборвалась нить, ведущая к тайне эмирского золота. Но… был еще жив сам эмир.

Подробностей дальнейших событий вокруг сокровища эмира не может рассказать никто. Но доподлинно известно, что были предприняты поиски этого клада. Кто-то упорно искал его. В результате, в двадцатые годы стали один за другим погибать и исчезать родные и близкие Калапуша, дервиша Даврона и тех людей, которые были с ними. Видимо те, кто искал золото эмира, полагали, что кто-то из них умудрился сообщить кому-то о местонахождении тайника с кладом.

Никто доподлинно не знает, удалось ли кому-то добраться до тайны золота. Ясно одно: все те, кто хоть как-то прикасался к этой тайне, погибли или пропали без вести. О золоте помнил эмир, догадывались его придворные, и это золото не давало людям покоя. Видимо, бывший эмир Бухары не раз посылал своих приближенных через границу, чтобы они проникли на территорию Узбекистана в район Кашкадарьи или Сурхандарьи. Он, вероятно, указывал места, где могло находиться сокровище, спрятанное по его велению. Такие отряды эмира появлялись около левого берега Амударьи, принадлежавшего Афганистану. В 20-30-е годы почти ежемесячно этим тайным путем проходили группы людей по направлению в горы. Но затем эти группы исчезали. Затем исчезали родственники этих людей. И опять над золотом эмира нависала новая завеса тайн.

Сеид Алимхан умер 5 мая 1943 года, за несколько лет до этого он ослеп. Он оказался не в силах вновь овладеть своим богатством.

www.uzinform.com/ru/news/20101003/04688.html

К августу 1920 года эмир бухарский Сеид Алимхан, большой друг Николая II,
награждённый званием генерал-адъютанта и практически всеми русскими орденами, вплоть до высшего императорского ордена Св. Андрея Первозванного, решился спрятать казну своей страны, а это 10 тонн золота. Сначала он хотел её вывезти. Но личный телохранитель Карапуш, призванный разведать обстановку на дороге в Иран доложил, что она слишком неспокойна, а другое доверенное лицо, дервиш Даврон, работавший по некоторым сведениям на английскую разведку, провёл переговоры в английском консульстве в Афганистане, в результате которых выяснилось, что англичане опасаются брать на себя ответственность за сохранность казны. Сокровища были спрятаны в предгорьях Памира. Кто-то ищет их до сих пор.

Ночами мелкими партиями золото было доставлено на верблюдах в Караулбазар. Сформированный караван направился в Каршинскую степь. Сопровождал его небольшой отряд под командованием Карапуша. В составе охраны был также и дервиш Даврон.
Первоначально предполагалось спрятать клад в заброшенном городе, в котором со времен средневековья сохранилась система подземных хранилищ для воды, а также древних подземных ходов и тайников.

Но Даврон сообразил, что Карапуш, будучи родом из этих мест, возможно, подумывает о присвоении золота. К тому же, место не выглядело безлюдным.

Тогда отряд пошел через Гузар, затем свернул на Яккабад, на Лянгар и направился дальше в предгорья Памира. В горах, в одной из горных расщелин Карапуш увидел каньон.
Именно здесь он решил оставить богатства эмира и приказал это сделать дервишу Даврону.
Караван разделился. Вооруженная охрана во главе с Карапушем остались в долине. В одну из горных расщелин углубились верблюды и лошади, груженные золотом, и сопровождающие их погонщики. Впереди ехал Даврон со своими людьми...

Около двух суток Карапуш ждал Даврона с отрядом погонщиков, отправившихся с ним. Но тот не возвращался. Встревоженный отсутствием людей, Карапуш поднял свой отряд по тревоге. Через несколько километров пути отряд наткнулся на гору трупов.
Погибшими оказались люди Даврона. Еще через несколько часов пути, картина повторилась, но здесь, в отличие от первого случая, один из павших воинов подавал признаки жизни.

Он же и рассказал, что кое-кто из погонщиков узнал о содержимом караванных вьюков и решил завладеть сокровищами эмира. Убитые, которых видели люди Карапуша на дороге, остались на месте схватки погонщиков с дервишами, которые сумели отстоять своего предводителя Даврона.
Там же отряд Даврона разделился на две группы – желающих похитить сокровища и охраняющих их.

Отряд Карапуша продолжил путь к горной расщелине и на следующий день они догнали Даврона. Из его отряда остались только два человека, а сам Даврон был тяжело ранен и истекал кровью. Но все-таки он смог рассказать телохранителю эмира, что ему с его верными дервишами удалось-таки справиться с бунтовщиками и спрятать сокровища в той самой пещере, о которой говорил Карапуш.

Умудренный житейским опытом, Даврон смог разглядеть в глазах у некоторых своих подчиненных нечистые помыслы. Он водил своих спутников по горам больше суток, чтобы они выказали свои намерения.

За эти два дня дервишу пришлось трижды сражаться с бунтовщиками. Даже когда люди Даврона уже разгрузили лошадей и возвращались обратно, их встретили поджидавшие в засаде погонщики. Произошла схватка, после которой уцелели только два дервиша, которые понесли на себе своего израненного предводителя.

Передохнув и перевязав раны, отряд двинулся назад, в Бухару. По пути следования им попался родной кишлак Даврона, от родственников которого, собственно, и стала известна эта история.
Он рассказал им также, что не слишком надеясь на щедрость повелителя, часть мешков спрятал в другом месте. На последнем ночлеге, перед тем, как выйти в Каршинскую долину, Карапуш собственноручно убивает двух оставшихся в живых дервишей, и самого Даврона. Так приказал своему телохранителю лично Алимхан. Его воля была в том, чтобы с сообщением о том, где спрятан клад, к нему пришли или Карапуш или Даврон и никто другой.

Утром в отряде никто не спросил, куда делись дервиши. Отряд двинулся дальше и через четверо суток подъехал к Караулбазару, последнему населенному пункту перед Бухарой.

Здесь на исходе дня людей Карапуша встретил командующий эмирской артиллерией топчибаши Низемеддин. Здесь же они все вместе расположились на ночлег. Карапушу не представилось большого труда понять, что Низамеддин оказался тут не просто так…

На рассвете, когда отряд стал собираться в дорогу, ни одного человека из стражи, сопровождавшей караван с золотом, спутников Карапуша, уже не было в живых. Все они в ту же ночь были убиты и похоронены за большими холмами. Карапуш, увидел в этом руку государя, и не стал ни о чем спрашивать Низамеддина. В итоге, единственным живым человеком, кто знал о караване, и, что самое главное, о месте сокрытия клада, остался телохранитель эмира Карапуш…

Он надеялся, что ему, бывшему личным телохранителем эмира более десяти лет, ему, которому эмир доверял свою жизнь, властитель доверит и тайну своего богатства. Но он ошибся… В ночь того дня, когда верный слуга эмира доложил о результатах похода своему господину, он был убит придворным палачом Азизом. Похоже однако, что Карапуш скрыл от эмира подлинное место пещеры с золотом.

Через два дня Сеид Алимхан со своими приближенными в сопровождении топчибаши Низамеддина бежал из Бухары. С небольшим отрядом он пересек границу Афганистана.
С ним не было золотоносного каравана. Он уводил с собой всего три тяжело груженые лошади,
среди поклажи которых было несколько хурджунов с драгоценностями и слитками золота.
Топчибаши Низамеддин, и те, кто лишил жизни последних свидетелей каравана, до границы не дошли…

Итак, оборвалась нить, ведущая к тайне эмирского золота. Но… был еще жив сам эмир. Подробностей дальнейших событий вокруг сокровища эмира не может рассказать никто. Но, доподлинно известно, что были предприняты поиски этого клада. Кто-то упорно искал его.
В результате, в двадцатые годы стали один за другим погибать и исчезать родные и близкие Карапуша, дервиша Даврона, и тех людей, которые были с ними. Видимо те, кто искал золото эмира, полагали, что кто-то из них умудрился сообщить кому-то о местонахождении тайника с кладом.

Никто доподлинно не знает, удалось ли кому-то добраться до тайны золота. Ясно одно: все те, кто хоть как-то прикасался к этой тайне, погибли или пропали без вести. О золоте помнил эмир, догадывались его придворные, и это золото не давало людям покоя. Видимо, бывший эмир Бухары не раз посылал своих приближенных через границу, чтобы они проникли на территорию Узбекистана в район Кашкадарьи или Сурхандарьи. Он, вероятно, указывал места, где могло находиться сокровище, спрятанное по его велению. Такие отряды эмира появлялись около левого берега Амударьи, принадлежавшего Афганистану. В 20-30-ые годы почти ежемесячно этим тайным путем проходили группы людей, по направлению в горы. Но затем эти группы исчезали. Затем исчезали родственники этих людей. И опять над золотом эмира нависала новая завеса тайн.
Сеид Алимхан умер 5 мая 1943 года, за несколько лет до этого он ослеп. Он оказался не в силах вновь овладеть своим богатством.

Однако, не так давно таджикские учёные во время работы в Российском государственном архиве социально-политической истории (бывший архив ЦК КПСС) обнаружили удивительный документ.
Из него следует, что часть золота, скорей всего, заныканная Давроном, была выдана представителям Советской власти Ибрагим-беком, который являлся агентом ВЧК, выполнявшим спецзадание по поиску сокровищ бухарского эмира под легендой предводителя туркестанского басмачества и эмиссара Алимхана.
Но всю казну вернуть он не сумел, за что и был казнён в 1931 году, а отрезанная его голова была выставлена некоторое время в одном из павильонов ВДНХ. Кстати сказать, он является родным дедом Рустама Ибрагимбекова, сценариста исторического фильма "Белое солнце пустыни", и прототипом одного из его главных героев, Абдуллы. А сам фильм как раз иллюстрирует хорошо законспирированную операцию по передаче найденной части казны молодой Советской республике.

Что же касается основной части сокровищ, то она была найдена уже в наши дни, после распада СССР. Из-за неё-то, строго говоря и развернулись гражданская война в Таджикистане и Ошские события. Золото в конце концов оказалось у различных криминальных группировок Узбекистана, Таджикистана и Киргизии. Решением сходки воров в законе им было заплачено мэру Москвы за увеличение квоты на гастарбайтеров из этих республик. Из казны бухарского эмира возник первоначальный капитал компании "Интеко".

История о судьбе несметных богатств последнего эмира Бухары Алим хана (1880-1943гг) стала в последнее время одной из самых популярных проблем в исторических работах, связанных с историей стран Центральной Азии.
И не только в этой связи. Она связывает в единый исторический узел многие другие, относящиеся к истории революции, деятельности большевиков, судьбе народов. Некоторые историки строят догадки, другие выдумывают мифы и легенды, а есть и такие, которые сочиняют на её основе детективные истории. В одной из статей говорится: “О ней говорят, о ней помнят до сих пор и именно поэтому к ней проявляется большой интерес”. Конечно, для современного читателя интересно чтение не серьезных исторических трудов, а сенсационных открытий наподобие тех детективных романов, которые прославили Дюма-отца. Это естественно для эпохи поп-культуры, где золотом является все то, что блестит, где выдумка должна поражать воображение, а не стимулировать серьезный творческий анализ.

Между тем, истории уже известна тайна “несметных сокровищ”, их судьба и адрес, по которому они уплыли. Все авторы работ сокровищ эмира пользуются слухами, устными источниками тогда как в печати сведения о них и их судьбе давно уже известны.
К сожалению, в нынешнем историческом обществе появилось много любителей и дилетантов, которые пытаются сделать себе имя на сенсациях, мало заботясь о достоверности своих “открытий”.
Свою лепту в легенду о тайне сокровищ эмира внесли и публицисты с журналистами, которые запускали все новые детали в дело о сокровищах, искажавших историческую правду.
Золото эмира было продуктом собственного производства. Его добыча культивировалась с древнейших времен, по некоторым данным с времен Бактрии (4 век до н. э.). Оно позволило Бухаре стать одним из богатейших центров на великом шелковом пути. В ХУI в. при шейбанидах в Бухаре начали чеканить собственные золотые монеты (ашрафи), которые скоро вытеснили золотые динары арабского производства и стали главной валютой при рыночных расчетах. Бухарские купцы широко пользовались ими в торговых отношениях с Россией. Золото в Бухаре широко использовалось для швейного производства, различного рода украшений, которые были популярны в Азии и Европе, подарочного оружия, инкрустациях, предметов домашнего быта и др. В 1863-1864гг. в Бухаре под видом дервиша прожил целый год известный венгерский тюрколог и путешественник Арминус Вамбери. В Англии он развернул шумную газетную компанию о золоте Бухары и разъяснял английскому обывателю о реке Зар офшан, которая в переводе означает Золотой поток, и о золотодобытчиков, которые вынимают из реки ежедневно по фунту золота. Таким путем он выполнял заказ английских правящих кругов, которые стремились развернуть наступательную компанию в Англии против России в Средней Азии. Торопитесь, писал он, не то Россия завладеет вскоре этими богатствами. Он опубликовал книгу под названием История Бухары (The History of Bokhara. L.1872), в которой красочно описал как каждое утро по обоим берегам Заравшана начинают работу золотодобытчики, которые опускали в реку верблюжьи хвосты, разбалтывали песок и вынимали их с крупинками золота.
По его инициативе в 1878 году Бухара была представлена отдельным павильоном на всемирной выставке в Вене, где бухарские золотые изделия привели в восторг посетителей. Европейскую публику удивляло, что в такой далекой стране так много золота и там такие искусные мастера по ювелирным делам. Газетам пришлось объяснять, что в Бухарском эмирате протекает река под названием Зар-офшон (Зеравшан), означавшее “золотой поток” и несет она огромные массы золота. Для Европы это было важным открытием – Бухара и золото стали синонимами.
В России также интересовались бухарским золотом. Впервые Петр I решил осуществить поход за этим золото. Ему нужно было золото для завершения войны со Швецией. Казна была пуста, на пушки отливали колокола, конфискованные из церквей, содержать армию не было средств. Он направил в Хиву и Бухару две экспедиции под командованием князя Бековича-Черкасского и полковника Бухгольца, которые должны были установить, подтвердить или отвергнуть слухи о несметных золотых сокровищах в этих странах. Обе экспедиции кончились неудачей и Петр на время отказался от своей идеи, хотя и держал её в своих будущих планах.
Во второй половине ХIХ века. Россия завоевывает Среднюю Азию. Российская империя расширилась и завладела жемчужиной не менее важной, чем Индия была для Англии. В 1878 году после разгрома войск бухарского эмира Россия устанавливает протекторат над Бухарским эмиратом. Сюда направились русские компании в поисках золота. В 1894 году в Бухаре приступает к работе российская золотодобывающая компания Журавко-Покорского, а вслед за ней приступили к разработке золотоносных приисков и английская компания Рикмерса. Обе компании работали успешно, при добыче золота попадались часто крупные самородки. Указывая на успехи в их работе, известный российский путешественник и политический деятель Д. Логофет писал в 1911г: “В горах Бухарского ханства в изобилии находится золота”. (Д. Логофет “Бухарское ханство под российским протекторатом” т. 1, С. –Пбг 1911г. стр. 364).
Добычей золота занималась большая часть населения Бухарского эмирата. Все добытое золото под страхом жестокого наказания и крупного штрафа сдавалась в казну эмира по особым расценкам. За право производить промывку золота золотоискатель обязан был уплатить в бухарскую казну особый налог. Сданное в казну золото плавилось и затем отчеканивалось в царские червонцы, называемые николаевскими. Они чеканились из самой высшей пробы золото и высоко ценились на мировом рынке. Крупные самородки хранились отдельно в особом хранилище. Благодаря такой системе золотодобычи бухарские эмиры были монопольными владельцами всего бухарского золота и накопили его огромный запас. Правда, никто так и не определил его количества. Эмир тщательно скрывал подлинные запасы своего золота.
Октябрьская революция утвердившая власть большевиков заставила эмира Алим хана задуматься о судьбе своих сокровищ. Ведь, они были не только в золотых монетах, но и в бесчисленных драгоценных камнях, дорогих коврах, таких раритетов, имеющих историческую ценность как коллекция Коранов, написанных талантливыми каллиграфами-художниками ХУ-ХУI веков, когда Бухара считалась куполом Ислама. Он попытался потихоньку их вывозить в Афганистане, но их разворовывали по пути шайками бродячих разбойников. У него были веские основания, что большевики Ташкента попытаются завладеть его сокровищами и с этой целью попытаются или уничтожить его или свергнуть его при помощи джадидоа или партии младобухарцев во главе с сыном богатого торговца коврами Файзуллой Ходжаевым. Вскоре его опасения подтвердились.
По соглашению с ташкентским Советом младобухарцы наметили восстание на 1 марта 1918 года. К границам Бухарского эмирата были подтянуты красные отряды. 3 марта в Бухаре началось восстание младобухарцев во главе с Файзулла Ходжаевым, ему на подмогу прорвались красные отряды. В первую очередь был захвачен Каган, где находилось управление российского Ново-бухарского банка, в складах которого эмир хранил свое золото. Но эмиру удалось отбить атаку отряда, возглавляемого председателем Ташкентского совета, фактически главой Советского правительства в Туркестане Ф. Колесовым. Ему удалось захватить лишь один вагон золота. Красным пришлось отступить и отряды эмира гнали их до Самарканда. Потери большевиков были значительными и сил для новой интервенции не осталось. На время пришлось примириться с эмиром. А младобухарцев вывезти в Ташкент.
Большевики затаились, готовясь к новой интервенции. Развязку ускорило заключение Брестского мира, подписанное 3 марта 1918 года в Бресте между представителями Германии и России. Его называли похабным и позорным миром, не только унижавшим Россию, но и разрушавшим всю её экономику. Практически Россия, а затем и СССР, всю свою историю испытывали последствия этого грабительского договора.
По договору от Советской России отторгалась территория площадью 780 тыс. км кв. с населением 56 млн. человек (треть населения Российской империи), на которой находились до революции 27% обрабатываемой земли, 26% всей железнодорожной сети, 33% текстильной промышленности, выплавлялось 73% железа и стали, добывалось 90% угля, производилось 90% сахара; на этой же территории располагались 918 текстильных фабрики, 574 пивоваренных завода, 133 табачных фабрики, 1685 винокуренных заводов, 244 химических предприятий, 615 целлюлозных фабрики, 1073 машиностроительных завода и проживало 40% промышленных рабочих.
Но и этим германская сторона не ограничилась. В то время как германский генеральный штаб пришёл к выводу, что поражение второго рейха неминуемо, Германии удалось навязать Советскому правительству, в условиях нарастающей гражданской войны и начавшейся интервенции Антанты, дополнительные соглашения к Брест-Литовскому мирному договору.
27 августа 1918 года в обстановке строжайшей секретности было заключено русско-германское финансовое соглашение, которое от имени правительства РСФСР подписал полпред А. А. Иоффе. По этому соглашению Советская Россия обязывалась выплатить Германии, в качестве компенсаций ущерба и расходов на содержание российских военнопленных, огромную контрибуцию - 6 млрд марок - в виде «чистого золота» и кредитных обязательств. В сентябре 1918 года в Германию было отправлено два «золотых эшелона», в которых находилось 93,5 тонны «чистого золота» на сумму свыше 120 млн золотых рублей. До следующей отправки дело не дошло.
До капитуляции Германии оставались считанные недели, а Советское правительство делает ей такой подарок. Это золото затем помогло Германии расплачиваться за репарации Антанте и восстановить свою экономику.
У проблемы есть и другая сторона. По Брестскому договору Россия не признавалась побежденной страной и не была обязана выплачивать репарации и никакая сила не могла заставить её идти на их уплату. Более того, через месяц в Компьенском лесу в Париже Германия подписала акт о капитуляции, признав себя побежденной и все условия Брестского договора были аннулированы. А золото уже ушло…
Советское правительство осталось у разбитого корыта и “мудрость великого вождя” привела к коллапсу экономику России. Денег в казне не было, золотой запас находился в Омске у Колчака, который использовал его часть на покупку оружия и содержание своей армии и омского правительства.
Брестский мир вызвал глубокий политический кризис в стране. Страна раскололась. Партия большевиков разбилась на фракции, авторитет В. Ленина упал до самого низкого уровня. Народ был в полном неведении о политическом положении в стране. Брестский мир стал главной причиной гражданской войны в России. Белогвардейцы превратились в патриотов, которые провозглашали патриотические лозунги в защиту Отечества. Двадцать лет потребовалось, чтобы залечить нанесенные гражданской войной раны. Контрреволюция получала материальную и морально-политическую поддержку из-за рубежа, советская власть могла рассчитывать только на собственные ресурсы, которые таяли с каждым днем. Командующие фронтами посылали в Москву телеграммы с отчаянными призывами прислать деньги на содержание армии. Политика военного коммунизма, красный террор, конфискация продуктов у крестьян вызывали массовые волнения, направленные против большевиков. Экономика деградировала из-за неопытности чиновников и воровства хозяйственников. Страну буквально растаскивали по частям.
История не знала столь жестокой революции. Разлом произошел общенациональный, политический, семейный, социальный, стена на стенку шли в семьях, селах, городах. Огромная страна катилась в бездну бедствий ради сохранения у власти Ленина и большевиков.
Россия могла избежать этой национальной беды. Ленин мог с его авторитетом объявить “Отечество в опасности” и вся страна поддержала бы его. Его главным аргументом было развал армии. Но ведь это большевики развалили армию своей пропагандой и политическими лозунгами такими как - враг в собственной стране. Ведь смогли же они создать в период интервенции и гражданской войны армию в 1.5 млн человек, которая одержала победу. Нашлось и оружие, боеприпасы, обмундирование. Брестский мир являлся платой Ленина германскому империализму за оказание содействия в переезде из Женевы в Петроград в феврале 1917 года.
Другого объяснения его активности в подписании этого ужасающе безграмотного с российской стороны договора и подобрать нельзя. Погибающая Германия превратила Россию в своего данника.
Большевики начали поиски денег. Стал вопрос – где золотой запас Российской империи? Старые чиновники министерства финансов рассказали, что весь золотой запас империи, хранившийся до тех пор в Москве, Тамбове и Самаре, ранее доставленный сюда из Петрограда, в мае 1918 году был вывезен в Казань.
В августе 1918 года Казань была захвачена генералом Капеллем В. О. (1883-1920гг.) и весь золотой запас в одном эшелоне был вывезен в Омск к Колчаку. Проведенная по приказу Колчака опись золотого запаса оценила его общую стоимость в 631 млн. золотых рублей.
27 ноября 1919 года поднял восстание гарнизон Нижнеудинска, которым руководили большевик. Охрана Колчака была разоружена, а сам он арестован. Его освободили представители чехословацкого корпуса, который покидал Россию по соглашению с советским правительством. Узнав от Колчака о золоте, хранившемся в эшелоне, стоявшем на запасном пути, они взяли его под свою охрану, намереваясь вывезти его. Путь им преградили руководители местного революционного комитета, которые заблокировали все пути, мосты, закрыли семафоры, заявив, что чехословацкий корпус не будет выпущен, пока не передадут золотой запас и Колчака. В небольшом городке Куйтунь несколько месяцев шли переговоры между местными властями и командованием чехословацкого корпуса. Соглашение было подписано лишь 7 февраля 1920г. По Куйтунскому договору чехословацкое командование обязалось передать в целости и сохранности эшелон с золотом России советским властям Иркутска. Акт передачи золота состоялся 1 марта 1920г. в Иркутске. Представители иркутского ревкома записали в акте о принятии 18 вагонов с золотом, содержащих 5143 ящика и 168 мешков с золотом и другими ценностями номинальной ценой 409 625870 рублей. 3 мая 1920г. весь этот запас ценностей был доставлен в Казань и помещен в кладовые банка. Практически это было спасением Советской власти от финансового банкротства.
Поиски золота продолжались. Ленину подсказали о золоте эмира старые царские чиновники министерства финансов. Большевики решили его брать, хотя эмир сохранял нейтралитет и не давал повода для враждебных действий. На Туркестанский фронт был направлен командующим известный советский военачальник, проживший большую часть жизни в Средней Азии и знавшим местные языки и менталитет местных народов. Он вступил в контакт с партией младобухарцев и использовал их в своей операции. По его плану младобухарцы должны были выступить против эмира, объявить о “революции” и, если эмир не отречется от власти, обратиться за помощью к советским властям в Ташкенте. Все детали были продуманы в личной беседе М. Фрунзе и Файзулла Ходжаевым.
Подготовка к операции была начата в первых числах августа. В распоряжении Фрунзе было 10 тыс. войск, 40 орудий, 230 пулеметов, 5 бронепоездов, 10 бронеавтомобилей и 11 самолетов. Армия эмира, напоминавшая неорганизованную толпу, насчитывала 27 тыс. человек, но у ней было всего 2 пулемета и несколько старых орудия.
Вся большевистская армия была сконцентрирована уже 12 августа 1920г. на исходных позициях. Были созданы четыре группы войск – Чарджуйская, Каганская, Катта-Курганская и Самаркандская. Вся операция проходила строго по плану. 23 августа, как и условились, “большевики Бухары” подняли восстание и потребовали от эмира Алим хана отречения от власти. Эмир отверг это требование и начал готовиться к войне. В связи с отказом эмира выполнить требование повстанцев руководство младобухарцев 29 августа обратилось к Фрунзе с просьбой оказать помощь в борьбе против эмира. Советское командование немедленно удовлетворило эту просьбу и в этот же день начало военные действия против Бухары, которые были названы “бухарской операцией”. Как и ожидалось, операция была скоротечной, Красная Армия не встретила сопротивления и 1 сентября ворвалась в Бухару. Но в городе не оказалось ни эмира, ни его золота.
В городе ходили слухи, что эмир бежал 31 августа из Гиждувана и увез столько богатства, что его хватило бы на сооружение второй Бухары. Нашли и одного из охранников казны эмира, который рассказал, что грузили на арбы большое количество золота в слитка, ювелирных украшениях, невиданной величины бриллианты, золотые пояса с драгоценными камнями, кораллы, жемчуга, редкие и красивые по оформлению религиозные книги, которыми была так богата Бухара – купол Ислама. (см. Война в песках. Под ред. М. Горького М. 1935г. стр. 313).
Эмир не мог уйти далеко с таким багажом и Фрунзе дал приказ летчикам найти беглеца. Вскоре один из летчиков обнаружил по дороге в Карши один из обозов эмира из 40 арб, доверху загруженных мешками и ящиками и 20 груженных верблюда. Сопровождал обоз конный отряд в 1000 человек (там же. стр. 307) .
По мнению командования большевиков это мог быть только один из обозов. Вскоре красноармейцам удалось захватить три арбы с золотом и погонщики подтвердили, что везут золото эмира, но куда доставить они не знали, им был указан только маршрут без определения конечного пункта (там же. стр. 313). Обоз должен был идти верблюжьими тропами вдали от больших дорог.
М. Фрунзе стало ясно, что эмир решил через горные перевалы уйти в Афганистан, припрятав основную часть своей казны в каком-нибудь надежном месте.
Он мог сделать это в Карши, Шахризябсе или Гузаре. Фрунзе бросил в погоню за эмиром лучшие свои части. Его особенно интересовал Шахризябс, где проживали влиятельные родственники эмира, которым он мог доверить свои наличные средства. Он не ошибся. Эмир на день остановился в Шахризябсе и по информации местных жителей ушел в направлении Гузара. Адреса возможного складирования казны эмира установить было нетрудно и скоро сотрудники ЧК нашли его сокровища.
6 сентября 1920г. Фрунзе доносил В. Куйбышеву, начальнику Политуправления Туркестанского фронта (1888-1935гг.): “В Шахризябсе взято огромное количество золота и других ценностей. Все это укладывается в сундучки, запечатывается и по соглашению с Ревкомом будет перевезено в самаркандский банк”. (М. В. Фрунзе Избранные произведения. Т. 1, Москва 1957г. стр. 343).
Видимо, в Шахризябсе была найдена основная часть сокровищ эмира. Остальную часть разворовали басмаческие курбаши отрядов, которыми командовал Ибрагим бек, назначенный эмиром главнокомандующим войск Бухары.
Часть из них попала в горы Байсуна, где хранилась в труднодоступных природных хранилищах. Там, в основном были ковры, экземпляры корана, созданные талантливыми каллиграфами Багдада и Каира в ХУ1-ХУ11 веках, домашняя утварь из золота и серебра, китайский фарфор и много другого. Что стало с ними – известно лишь Аллаху.
До 1927г. они были под охраной конных отрядов курбаши Ибрагим бека. Они наезжали сюда время от времени и проверяли сохранность ценностей. Священники распускали слухи, что в этих пещерах живут духи мертвых бухарских эмиров, превратившихся в ядовитых змей, которые охраняют имущество Алим хана и всякий, притронувшийся к ним обратится также в горную змею. И будет жить в таком состоянии вечно.
Об этом в 1958г рассказал автору этих строк один из участников басмаческого движения. Он же рассказал, как время от времени по просьбе эмира, жившего в Кабуле и занимавшегося торговлей каракулем, некоторые из ценностей изымались и направлялись по неизвестным адресам.
Экземпляры Корана раздавались самаркандским священникам, а часть попадала в руки местных жителей. Их берегли как святыню. Эти слухи впоследствии стали легендами и дали историческую основу для писателей, писавших исторические романы. Правда, обогащенные, собственными выдумками.
Золото эмира было переправлено в Самарканд, а оттуда по железной дороге в Ташкент. Из Ташкента через Оренбург, где к этому времени была ликвидирована “дутовская пробка” оно ушло в Москву. Такой ценой была создана Бухарская Народная Советская республика.
Так производились все “демократические революции” на национальных окраинах царской империи.
Как они похожи на современные “демократические революции” т. н. “арабской весны”, организуемых современными неоколониалистами.
Опыт большевиков оказался востребованным в современных условиях.


Печальный исход предприятия и страшная участь его участников вызвали у Петра тот приступ гнева, когда, по словам видевших его, царь был страшен. Можно было, конечно, отправить из Астрахани военную экспедицию, чтобы покарать предательство и зверство. Можно было бы штурмом взять Хиву, предав смерти вероломного хана и его приспешников. Чувство мести было бы удовлетворено сполна. Но разве это приблизило хотя бы на шаг к тайне бухарского золота?

Человек, стоящий у руля государственной власти, не может исходить из эмоций, сколь бы ни были они справедливы. Царь Петр поборол свой гнев. Нужно было искать иных путей. Все надлежало начинать сначала.

Бухарское посольство, предусмотрительно задержанное, находилось все еще в Петербурге. Петр принял бухарского посла еще раз. Посол поднес государю грамоту, только что полученную от хана. Хан Великой Бухары поздравлял белого царя со славной победой над шведами, весть о чем дошла до самых отдаленных краев и стран. Хан радовался за царя и его храбрых воинов. А еще хан просил белого царя прислать ему в подарок девять шведок.

Когда посольский толмач зачитал это место, Петр очень развеселился и, чтобы соблюсти политес и не рассмеяться, стал больно дергать себя за ус.

Поскольку же среди пленных шведов особ женского пола не числилось, а кроме того, неизвестны были вкусы и предпочтения бухарского хана, решено было вместо шведок отдарить его разного рода мехами, золотой и серебряной посудой, а также заморскими диковинами, специально припасенными на этот случай. Кроме того, послу вручены были ответные грамоты от царя.

Петр сказал также, что, ценя доброе отношение и дружбу с бухарским ханом, он решил отправить ему ответное посольство. Господин русский посол находится 8десь, и сейчас он его представит. При этих словах человек, сидевший справа от царя, встал и поклонился послу. Был он худощав, роста выше среднего, лицо длинное, нос с горбинкой. Какие волосы имел или вовсе был лыс, о том узнать было нельзя, потому что по моде того времени был на нем парик, завитой в крупные локоны.

Бухарский посол тоже встал и поклонился ответно. Они посмотрели друг на друга. Не все равно, далеко не все равно, с кем придется делить заботы и тяготы долгого пути.

Человека, которому решено было поручить продолжение дела, стоившего жизни князю астраханскому Бекович- Черкасскому и сотням его людей, звали Флорио Беневени. Был он итальянец, не первый год находившийся на русской службе и показавший не только ловкость (таких было немало), но и верность, что случалось реже. Кроме того, он не раз бывал на Востоке, бывал в Константинополе, свободно говорил по-турецки и по-персидски.

Цель же, ради которой решено было отправить Беневени, заключалась все в том же - разведать тайну бухарского золота.

Еще раньше, имея в виду этот важный предмет, царь повелел сыскать из шведов нескольких человек, «кои хотя мало умеют около минералов обходиться».

Помимо золота, Беневени надлежало также заняться торговой и политической разведкой. Он был должен узнать и суметь сообщить в Россию, какие товары имеют «бухаряне», откуда ими торгуют и нет ли возможности умножить в тех краях русскую торговлю. Что касается бухарского хана и политического его положения, то Беневени надлежало разведать, «самовластен ли он», не склонны ли его подданные к бунту. А главное, сколь велико влияние Персии и Турции на политические дела страны. Само собой, как и в Хиве, персидские агенты, состоящие при хане, по прибытии русских не будут сидеть сложа руки. Происшедшее с князем предвещало - борьба будет идти не на жизнь, а на смерть.

Все это, как искусный разведчик, Флорио Беневени должен был «присматривать прилежно и проведывать искусно, так чтобы того не признали бухаряне». Так гласила инструкция, составленная для него при отъезде.

Было по-петербургски хмурое зимнее утро, когда посольство по новгородской дороге покидало столицу. Ехали в каретах и на возках. Тяжело груженные сани везли дары. Большие сундуки, коробы, плетеные корзины были тщательно упакованы и завернуты в рогожи, дабы защитить от превратностей дальнего пути: сейчас от мороза, а потом от дождей и пыли, от зноя степей и пустынь.

Дары, которые вез с собой Флорио Беневени, были не просто частью придворного этикета и предназначались не только хану.

У сановников восточных деспотий, даже самого высокого ранга, в перечне понятий, которыми они жили, не было таких, как «государственный интерес» или «общественное благо». Не потому, что они были плохие или хорошие, а по той простой причине, что сознание их не вмещало этих категорий, они были слишком абстрактны для них и непомерно сложны. Существовали другие, простые понятия, из которых складывались правила жизненной игры - собственное благо, свой интерес, свое выживание. Подарки и подношения, что приносили им, говорили с ними на этом понятном, доступном ему языке. Поэтому не просто соболиные шкурки, драгоценная юфть и чеканное серебро лежали по коробам и корзинам. Там лежала плата за то, чтобы заставить одного вельможу говорить, другого - молчать, третьего - замолвить слово в каком-то деле. Там лежала плата за сведения, тщательно скрываемые, но столь необходимые, лежала плата за свободу, а может, за саму жизнь посла и его людей.

Что могло ждать их в конце долгого путешествия, какие тяготы и испытания - этого нельзя было сказать в тот день, когда карета все дальше увозила Флорио Беневени от столичной заставы. Привычно скрипели полозья, раскачивались рессоры, из-под конских копыт летел снег.

В самой же карете на спиртовке между тем поспел кофе, и крышечка серебряного, английской работы, кофейника мелко подпрыгивала. Флорио Беневени сидел за дорожным столиком на диване, обитом розовым плюшем. Наверное, он мог бы так же сидеть в петербургской гостиной. Но иллюзия эта нарушалась дорожным ландшафтом, зимними заснеженными перелесками, которые проплывали за слюдяным оконцем кареты.

Так ехали они, а впереди и позади них следовали возки, повозки и сани с людьми я скарбом, бремя от времени вереницу саней, растянувшуюся чуть ли не на полверсты, обгонял верховой. Это был казак из охраны, посланный предупредить впереди об их прибытии, чтобы были готовы ночлег для людей и фураж коням.

И начинало уже казаться, что так было всегда и всегда вдоль санной дороги будут тянуться слева лес, а справа поле с низкими зимними облаками. И что завтра будет то же, что и вчера. Эту бессобытийность и монотонность не прерывали даже въезды в попутные города и городишки. Почему-то казалось, что все это уже было и было видено прежде - и занесенный снегом жалкий погост, и каланча, и дом воеводы, жарко натопленный, с колоннами и антресолями.

Это течение дней прервалось, когда дорога сделала внезапный поворот и они выехали на высокий берег Волги. Если бы было лето, можно было бы спуститься далее по воде. Пришлось ехать вдоль берега. Караулы, сопровождавшие их, были теперь удвоены. Казачьи разъезды, вооруженные пиками, следовали во главе и в самом хвосте колонны. Это был знак, что они приближались к неспокойным местам - окраинам империи.

Наконец пришел день, когда ехавший впереди крикнул что-то и возки и сани стали останавливаться. На снег стали сходить люди и, закрываясь ладонью от слепящего зимнего солнца, смотреть вперед. Там, совсем неподалеку, чернели в свету темные слободские избы.

Астрахань.

Здесь бухарский посол дожидался его, как было условлено. Отсюда и далее путь их лежал вместе.

Кратчайший путь к Бухаре проходил через Хиву. Но для русского посольства путь этот был перекрыт. Обоим посольствам предстоял долгий окольный путь - через Персию и Тегеран.

Посол из России, направляющийся в Бухару, не мог быть в Персии желанным гостем. Правда, Персия не Хива и его едва ли решатся убить столь откровенным и хищным образом. Однако, предвидя возможные трудности, а также имея в виду секретную часть его миссии, инструкция, составленная для него в Петербурге, оставляла Беневени известную свободу маневра: «Ехать ему с ним, послом Бухарским, по состоянию дела, смотря инкогнито и под другим лицом, ежели потребно, чтоб его не угнали, или инако, по своему рассмотрению».

Если следовать как частное лицо, было больше шансов оказаться незамеченным. Мало ли кем может быть господин Беневени? Хотя бы купцом, чего проще? Но мало ли что может приключиться с человеком в дальней дороге.

Если он частное лицо, то и ответа за его судьбу нет, да и спросить не с кого. Вроде бы был такой, вроде бы проезжал, а может, и нет. кто знает. С послом великой империи так поступить было невозможно. Беневени решил ехать открыто, под своим именем и в своем звании.

После недолгого и благополучного плавания корабли на которых были посольства, пристали к персидскому берегу. 1 октября 1719 года Беневени писал Петру: «Всемилостивейший Царь Государь! Всепокорно доношу Вашему Величеству, что я вместе с Бухарским послом 4 Июля прибыл к Персидскому берегу в Низовую, где получил от сего Шахманского Хана письмо одно, в котором всяким удовольствием и впоможением ласкал нас, со всем тем 20 дней продержал нас пока подводы были присланы к нам».

Но это было только начало всяческих задержек, волокиты и обид, причиненных Беневени и его людям в Персии. В непонятном состоянии полуареста держит их шемахинский хан, не давая следовать далее и ссылаясь, что нет-де на то указания шаха. Но знает ли шах вообще об их прибытии?

На свой страх и риск Беневени отправляет «тихим образом куриера одного пешего» с сообщением к шаху. Посланный пропал бесследно. Отправил другого, но тот вернулся ни с чем - не пропустили на заставах. Беневени посылает еще двоих, верхом, в обход застав и пикетов.

Но нет ни посланных, ни ответа от шаха. Дни идут, проходят недели и месяцы. Вокруг русского посольства кипят безумные интриги, разносятся слухи и сплетни одна нелепее, вздорнее другой. То находится грек, который объявляет всем, будто Беневени никакой не посол, царские грамоты у него, мол, все фальшивые. То появляется слух, будто из Астрахани идет морем войско, чтобы выручить посла и его людей. То еще что-нибудь столь же вздорное и нелепое. Но всякий раз каждое такое сообщение становится предметом бесконечных пересудов и обсуждений между ханом и его людьми, чиновниками и обывателями.

Наконец, хан шемахинский объявляет, что все проблемы разрешены и дозволение ехать получено. Вызвав чиновника, в присутствии посла он велит ему приготовить подводы. Через четыре дня, говорит он, посольство отправится в путь. Через четыре дня выясняется, что никаких подвод нет и вообще никто не собирается их давать. Нет и разрешения шаха. Во всяком случае, хан говорит теперь, что его нет.

Все это было бы объяснимо, если бы за этими действиями стоял какой-то интерес или выгода шахского ли двора или самого хана. Но даже этого не было. Во всех этих поступках и лжи невозможно было проследить ни малейшей логики, никакого здравого смысла. «На их ласку и обещания, - писал Беневени царю, - надеяться невозможно; понеже люди самые лгуны и весьма в слове непостоятельны, что часто слово переменяют».

Какой был смысл в том, что накануне петрова дня, дня именин императора, шемахинский хан отправил своих людей, чтобы те окружили дом посла и стреляли по русским? Те отвечали пальбой так, что персы бежали, пятеро из них были убиты, один ранен. Хан тут же прислал посредников - мириться.

Фантасмагория эта продолжалась с разными перепадами почти год. Правда, раз Беневени заметил, что происходящее имеет вроде бы объяснение и вяжется со здравым смыслом. До Персии дошли сведения о новых русских победах над шведами, и близ персидского берега проплыла флотилия под российскими флагами, занесенная туда непогодою. На какое-то время чиновники, солдаты и сам хан изменились неузнаваемо. Они стали не просто приветливы и не просто дружелюбны, они заходились от лести. Это-то было бы понятно. Так они реагировали на силу.

В конце концов спустя почти год Беневени, а с ним и бухарский посол были отправлены в Тегеран. То, что увидел он при дворе, мало отличалось от виденного ранее. «Все министры, - сообщал Беневени царю, - генерально смотрят на свою прибыль и рассуждения об интересе государственном никакого не имеют. И такие лгуны, что удивительно: на едином моменте и слово дают и с божбою запираются».

Но при всех этих обстоятельствах, среди всех этих препон и препятствий Беневени оставался верен себе, оставался разведчиком. Даже из своего почти годичного заточения у шемахинского хана он сумел регулярно посылать царю подробные военно-политические донесения. Попав ко двору шаха, Беневени не забыл ни своей миссии, ни своего призвания.

В Тегеране, в шахском дворце, он встретил турецкого посла, прибывшего с особыми поручениями. Само собой, ни с кем, кроме самого шаха и ближайших его людей, делиться этим посол был не должен. И уж тем более с Беневени, послом России.

Отношения Османской империи и России были в те времена отношениями соперничества и войн, перемежавшихся недолгими и непрочными перемириями. Но тем важнее было Беневени узнать, в чем заключались тайные поручения посла. «Я зело труждался доведаться комиссии Турецкого посла», - будет он писать царю Петру позднее.

Правда, было одно обстоятельство, которое несколько облегчило невозможную и невыполнимую, казалось бы, задачу - Беневени знал посла лично, бывал знаком с ним ранее, в бытность свою в Константинополе. И, самое главное, ему было известно, что был посол «человек зело к деньгам похотлив».

Но одно дело - знать об этой слабости, другое - исхитриться повязать его этой слабостью, взнуздать и впрячь его в свою коляску. Беневени сумел это сделать. И, как оказалось, не напрасно. Почти все пункты, с которыми прибыл посол, были направлены против России. Некоторые из них касались торговли. Еще в царствование Алексея Михайловича был заключен договор, по которому персидский шелк шел через Каспийское море, на Астрахань. Это было убыточно для Турции - прежде торговля эта шла через Смирну. Ныне же город этой пришел в упадок.

Посол должен был потребовать от шаха прекращения торговли шелком через Россию.

Кроме того, Порта вообще выговаривала Персии за уступчивость северному ее соседу, требуя более жесткого курса.

Давление это подкреплялось силой: Порта объявляла о своих притязаниях на тогдашнюю персидскую провинцию - Эриванскую область (нынешняя Армения). Подразумевалось, что притязания эти могли быть уменьшены или вообще забыты, если персидский лев обнажит свои клыки навстречу северному медведю.

Попытка давления на Персию была важнейшим военно-политическим ходом. То, что узнал Беневени, находясь в Тегеране, и сообщил царю, предопределило события, которые воспоследовали.

Покинуть Тегеран, однако, оказалось так же трудно, как и попасть в него. Снова потянулись недели и месяцы обещаний и обманов, заверений и новой лжи. Как и прежде, никто не говорил послу «нет». Все говорили) «да», только «да», даже шах. Но по-прежнему никакими силами он не мог покинуть столицу и продолжить свое путешествие. Вместе с ним разделял его мытарства бухарский посол и его люди.

В инструкциях, ему данных, о после были особые слова: «с послом бывшим Бухарским искать доброй дружбы и конфиденции, також и из людей его, чтоб войтить тем с ним в дружбу и чрез их бы получать тамо всякие ведомости».

Если перевести этот пункт на профессиональный язык разведки, это было задание на вербовку.

Посол бухарский был человек пожилой, хотя далеко не старый, того возраста, когда увлечения молодости уж покидают человека, а безразличие старости еще не успело вступить в свои права. Из-за отсутствия более точного слова возраст этот почему-то называют зрелостью.

В Петербурге они почти не виделись, в Астрахани слишком заняты были сборами и отправкой. Но зато путешествие, вынужденное «сидение», в Шемахинском ханстве, а потом в Тегеране предоставили им избыточные возможности, чтобы лучше узнать друг друга. А если было бы то угодно судьбе, то и подружиться.

Как только представился случай, еще на корабле Беневени пригласил бухарца к себе в каюту. Ветер был попутный, шхуну покачивало так слабо, что дорожный серебряный кофейник, английской работы, стоявший на спиртовке и наполненный до краев, не плескался. Как всякий добрый мусульманин, посол не пил вина, что создавало некоторые трудности в общении с ним.

Беневени стал рассказывать ему, что чувствовал он, когда после Италии впервые оказался в этой стране. Посол слушал его внимательно, но, когда он замолчал, не сказал ничего. Тогда Беневени стал рассказывать ему об Италии, об апельсиновых рощах, что террасами спускаются к вечно синему морю, о Колизее и дворцах дожей.

Посол молчал.

Беневени удивился, рассердился, обиделся и замолчал тоже. Так они сидели довольно долго. Молчание тяготило Беневени, он не привык сидеть с собеседником молча, но решил выдержать. Пытка кончилась, когда по прошествии долгого времени посол стал наконец прощаться. Он благодарил Беневени за общество и просил завтра нанести ему ответный визит.

На другой день они сидели в каюте посла и молчали. Время от времени посол улыбался ему, что означало вежливость. Остро пахло чужими, пряными запахами. Самый длинный диалог произошел, когда Беневени спросил о Бухаре - какой, мол, город, велик ли?

Большой.

Больше Петербурга? Меньше?

Больше. - Но, снова подумав, поправился: - А может, и меньше.

Утверждение, что его город больше Петербурга, могло обидеть гостя. Сказать же, что меньше, значило умалить достоинство своего хана и уронить себя.

Постепенно молчание перестало тяготить Беневени, Ему не хотелось даже уходить к себе, начинало казаться, что он стал находить в этом непонятное удовольствие. Когда потянулись долгие месяцы в Шемахине, они возобновили эти визиты друг к другу. Это было непривычное времяпрепровождение. Хотя они не сказали один другому и десятка слов, Беневени казалось, что он знает о своем спутнике все.

Возможно, психологически это была высокая степень близости. Во всяком случае, дальше этой черты отношения их не шли. Посол не пускался в обсуждение дел, не комментировал происходившее с ними. Когда Беневени говорил что-нибудь, он вежливо улыбался или кивал. Когда им мешали уехать - сначала шемахинский хан, а потом шах, - он всем видом своим давал понять, что разделяет негодование Беневени, его отчаяние и обиду. Сам же не прилагал ни малейших усилий, чтобы добиваться изменения их участи.

Было ли это усталостью от жизни, или традиционным восточным фатализмом, или бухарец знал и чувствовал что-то в судьбе, чего не знал и не чувствовал он, Беневени, европеец?

«То, что должно случиться, должно случиться и «тщетно пытаться отсрочить его приход» - так писал поэт, и так многие на Востоке ощущали судьбу.

Когда наконец им было разрешено покинуть Тегеран в продолжить свое путешествие, было уже лето. Беневени и его посольство прибыли в Бухару только в конца 1721 года, проведя в дороге пять месяцев. Всего же путь из Астрахани до Бухары занял два с половиной года.

Верст за десять от Бухары посольство ожидала торжественная встреча: целая кавалькада придворных в шелковых китайских халатах, расшитых золотом. Посольство было с почетом препровождено в отведенную для него резиденцию.

За несколько дней до приема старший евнух, любимец хана, уточнил с Беневени ритуал аудиенции - как входить, как кланяться, когда и на какое место садиться. В деталях была согласована речь» которую он собирался прочесть в ответ на приветствие хана.

В обширном зале приемов, на возвышенности, окруженный ближайшими людьми, хан торжественно принял посла российского императора. Не просто должен был подать ему Беневени грамоту царя, а войти, держа ее на голове обеими руками. И не просто принять надлежало ее хану, а возложив на нее руку, что означало величайшее внимание и почтительность.

Шелковый расшитый халат переливался на хане, а зеленая чалма означала, что он совершил хаджж - паломничество в Мекку. Борода и брови хана были окрашены хной, как принято при персидском дворе. Движения его были уверенны, а голос звучал властно. Выдавали хана только глаза. Извечная, беспрестанная тревога таилась в них.

Чего постоянно боялся хан Великой Бухары? Хивинских набегов? Персов? Коканда, который постоянно тревожил ханство с востока? А может, хан смертельно боялся беков, тех самых вельмож, что уверенно восседали по левую и правую его стороны?

На речь посла, который зачитал ее по-турецки, хан отвечал по-русски: «Хорошо, изрядно».

Так началось трехлетнее пребывание Беневени в Бухаре.

Начало этого пребывания, казалось, было благоприятно. Продолжение оказалось мучительно. Что же касается завершения и шанса вернуться, то до этого Беневени предстояло еще дожить.

Дом, предоставленный послу, был просторен, а сад тенист и прохладен. Какие-то нищие постоянно сидели в тени ворот, и прохожие отдыхали под сенью ближайшего дерева. Если послу приходила мысль выйти за ворота и пройтись по улице, за ним всегда следовала тень. Если он выезжал куда-нибудь верхом, из соседнего переулка появлялся всадник и следовал за ним на почтительном расстоянии. Одарив любимца хана, старшего евнуха, Беневени осведомился у него о странном этом порядке.

Господин, - отвечал евнух, лицо и голова которого были похожи на черепашьи, - благородный и щедрый господин Я, жалкий раб великого хана, не могу ведать о таких делах. Но полагаю, что если кому и приказано сопровождать неприметным образом выезды господина посла, то делается это ради его же блага и безопасности. Благородный и великодушный хан не хочет обременять господина посла навязчивым вниманием своих слуг. Благодеяния его не назойливы, а милости не явны...

Правда, люди посла были вроде бы свободны от такого сопровождения. Но кто бы мог сказать точно?

Пока Беневени был поглощен своими посольскими обязанностями, визитами к хану, приемами, одариванием ханских любимцев и вельмож, люди его, чтобы не томиться от безделья, занялись кто чем мог. Казачий сотник стал промышлять торговлей при большом бухарском базаре, интересуясь заодно, какие товары есть и каковы цены в других городах ханства. А также сколько дней пути в эти города.

Другие обнаружили в себе, не без помощи Беневени, величайшую склонность к рыболовству и целые дни проводили за этим занятием на Зеравшане. Потом стали ездить к Амударье. То ли плохо клевала рыба, то ли искали они каких-то особо удачных мест, но рыбаки не оставались подолгу на одном месте, добираясь порой до самых отдаленных берегов и притоков. И только Беневени да сами рыболовы знали, с каким уловом возвращались они всякий раз: в небольших мешочках, на всякий случай заранее спрятанных в одежде, были образцы песка, взятого в разных местах реки. В беловатом, крупном речном песке мелькали желтые искорки золота. Потом образцы эти с надежным человеком Беневени тайно переправит в Россию, в Петербург.

«Доношу, - писал он царю, - что Аму-Дарья начало свое имеет не из золотых руд, но в нее впадает река Гиокча, из которой входит золотой песок в Аму-Дарью. Последняя река вытекает из гор, богатых рудами, близь Бадахшана. При ее верховьях тамошние жители находят в горах крупные зерна золота, особенно в летнее время... »

В отличие от других своих писем это Беневени писал шифром, или «цифирью», как называли это тогда.

В горах же тех, продолжал Беневени, «золото и серебро искать заказано и непрестанно в таких местах караул держат». В других местах, о которых разведал посол и его люди, были залежи меди, квасцов, свинца и «железа самого доброго». В Шеджелильских же горах, писал он, находятся серебряные руды. Но, как и бадахшанское золото, серебро в этих горах за семью печатями. «Я-то прежде слышал от Татаров, - продолжал посол, - а потом подтверждение имел от одного полоненного, старого Русака, который мне яко презентитесте сказывал, что при Аран Хане Хавинском (тому будет тридцать лет) один Кизильбаш Хану донес, что в таких горах серебро и оного много достати можно; чего ради хан, определя работников, послал оного немедленно такое серебро искать, и с невеликим трудом сыскано и Хану на образец большой кусок камени прислано, из которого при пробе больше половины серебра вышло; что услуша Озбеки большие, собравшись, и вдруг к Хану приступили, представляя ему, что такое серебро не только вынимать не надлежно, но про него ниже человеку дати ведать не довелось, ибо могут с того легко войну с соседями нажить. Чего ради Хан того ж часу велел сысканную руду по-прежнему зарыть и оного рудокопца живого в землю закопать».

Узнав о таком эпизоде, Беневени, понятно, должен был стать еще осторожнее. «Озбеки большие», то есть узбекские предводители и беки, рассудили, с точки зрения своих интересов, разумно - если бы о серебре или золотоносных рудах узнали в Персии или Китае, Бухаре не миновать бы нашествия. Вот почему информация эта не должна была уйти за пределы ханства. Рудознатец же, думавший заслужить милость хана, поплатился за это жизнью. Жизнью же должен поплатиться за это и всякий, будь то сам посол или кто из его людей, если он захотел бы приблизиться к этой тайне, узнать о ней, передать в свою страну.

Если хотя бы тень подозрения пала на посла, он в все, кто прибыл с ним, были обречены. Ни хана, ни его беков, людей в парадных одеждах, с непроницаемыми и надменными лицами, невозможно было бы убедить, что Россия не собирается ни нападать, ни отнимать у них эти земли.

Они не могли бы поверить этому, потому что это лежало бы вне привычных и понятных им действий. Если сильный может взять, то сильный всегда берет. За Россией же была сила, это они знали.

В инструкции, составленной послу при отъезде, содержался особый пункт - можно ли в то место, где меется золото, доставить людей и «не будет ли то противно Бухарцам?». Иными словами, не нарушит ли суверенитет бухарского ханства приезд людей из России и шведских специалистов, припасенных для этого случая? Вот почему так подробно старался разузнать Беневени и сообщить царю, что Балх, где есть в горах золото, отложился от Бухары, независим и имеет своего хана.

«Не будет ли то противно бухарцам?» - об этом думали в Петербурге. Пока сведения получаемы от других, это информация из вторых рук. Если не сам Беневени, то кто-то из его людей должен побывать в местах, где есть золото. Кто? Рыболовам в горах делать нечего. Значит, отправиться должен кто-то из людей торговых.

Казачий сотник, что приторговывал при бухарском базаре, постепенно расширял круг своей деятельности. С попутным караваном побывал он в Газли, недалеко от столицы. Через месяц-другой отправляется в Самарканд. И только на третий или четвертый раз решил он направиться в сторону Бадахшана.

Много важного и интересного удалось разведать сотнику во время этих его поездок и про золото, и по торговым делам. В Балхе и Бадахшане на базарах встретил он кое-какие российские товары. Видел он там и другое - английские изделия, сукна. Это были первые знаки, первые гости из далекой Англии в тех краях. Казачий сотник, вернее, купец, а еще точнее - разведчик, побывавший там со своими товарами и приказчиком, заметил это и особо оговорил в своем донесении. Следом за английскими товарами должны появиться сами купцы. И не только они.

Пройдет не так много времени, и во дворцах среднеазиатских эмиров, на улицах городов и базарах появятся новые фигуры. Обычно это люди, свободно говорящие на местных языках, нередко принимающие обличье местных жителей, хотя военная выправка и выдает их. Но они появятся позднее, и вступить с ними в схватку предстоит уже не Беневени и не его казачьему сотнику, а тем, кто сменит их потом в восточных делах русской секретной службы.

С донесением о золоте Беневени отправил в Россию самого сотника, оговорив в письме, что сотник тот «везде верную свою службу со особливою смелостью оказал, ибо я его в некоторые дела употреблял и в разные места про золото проведывать посылал».

Отправляя гонца, Беневени не был уверен, доберется ли тот до родины. Курьер, отправленный к нему из Астрахани, был убит по дороге. Другой, следовавший из Бухары, пропал бесследно. В Хиве, что лежала на пути всем торговым людям, ехавшим в Астрахань или обратно, учиняли доскональнейший обыск, ища скрытых писем.

Такой обыск был делом неслыханным и ни в каких землях не принятым. Когда очередной караван прибыл в Хиву, никто из ехавших не возмущался этим более, чем грек Дементий, купец и турецкий подданный, следовавший из Бухары на Астрахань и далее к себе в турецкие земли.

Меня в Константинополе знают! Во дворце его величества султана, вот где принимают мой товар! Я расскажу там о здешних делах. Ни один купец не захочет ехать сюда!

Грек так горячился, так был возмущен, что чиновники решили оставить его в покое. Ведь если и правда из Константинополя придет жалоба на имя хана, виноваты окажутся они, хотя делают это по ханской воле. И им, а не кому-нибудь, не сносить тогда головы.

Отпущенный ими без обыска грек, уплатив положенные пошлинные деньги, следил, как работники укладывали тюки на верблюдов, когда к чиновникам приблизился один из грузчиков, верзила в грязном синем халате и таком же платке, обмотанном вокруг головы. Был человек тот силы великой и работал по найму на погрузке разных товаров. Сам же он был из русских, из числа тех немногих, кто, приняв ислам, избавился этой ценою от рабства. Он зашептал что-то главному, указывая глазами на грека, и главный слушал его, несколько отодвинувшись брезгливо.

Как мусульманин мусульманину говорю, эфенди. Не простой человек этот грек. От царского посла он. Я в Бухаре вместе их видел! Вели взять его, вели вязать! Пускай его попытают!

Поймав на лету мелкую монету, он отбежал в сторону, как делает собака, схватив кость. А потом, выглядывая из- за угла навеса, смотрел злорадно, как с двух сторон приблизились к греку туркменские солдаты, как схватили его и спутников, бывших с ним, и поволокли, чтобы отдать страже и посадить под замок.

В каменной башне, куда бросили их, Дементий продолжал возмущаться. Но двое других купцов и приказчики, бывшие с ними, молчали и смотрели на него исподлобья. Это он виноват, что схватили их, из-за него все. Пришлось объяснить им кое-что. Пришлось сказать, что если и правда решат, будто отправлен он от посла, то остальным тоже не жить. Потому что вместе путь их из Бухары на Астрахань - заодно они, значит. Нужно вместе держаться и на одном стоять. Торговые люди, мол, они и подданные его величества султана. Лучше бы, конечно, если б они могли назваться персидскими подданными. Персии здесь боятся. Но зато и обнаружить обман было бы легче. Так, порешив стоять на одном, провели они ночь в темнице, не ведая, что принесет им завтрашний день.

Утром загремели ключи, отворилась дверь, стража повела их не куда-нибудь, а во дворец. И допрашивать их взялся не кто-нибудь, а сам Ширгазы, хан хивинский. Одно повторял хан: признайтесь, какой злодейский умысел велел русский посол передать своим в Астрахани. Может, бумаги какие или письмо. Под пыткою все равно скажете. Лучше так говорите!

Но чем больше пугал их хан, чем больше был страх перед пыткой, тем тверже стояли они на своем. Отрицать все было единственным их спасением. Да и в чем было виниться?

Пытать их не решались. Нельзя пытать подданных другого государя, не доказав их преступления. Они же упорно отрицали всякую сваю вину. Семь ночей держали их в каменной башне. Семь дней водили на допрос. Уж и палач был призван, и мастера пыточных дел. Только махнуть рукой хивинскому хану, и отдадут их палачу и отведут в подземелье, что у Черных ворот.

Не махнул рукой хан. Через семь дней стража вывела их из темницы, отвела в караван-сарай и ушла. Они не сразу поняли, что это значит, и не сразу поверили. А, едва поверив, поспешили к своим товарам. Все было на месте, все было в порядке, кормлены и поены кони и верблюды. Ничто не мешало им отправиться в путь хоть сегодня.

И они отправились не мешкая. Правда, можно было подождать большого каравана, который должен был идти дня через два. Но никто не хотел оставаться в Хиве ни часа.

Только когда они отошли достаточно далеко от города, поверили окончательно, что смерть минула их. Но беда все-таки шла за ними следом. На четвертый день в степи нагнали их каракалпаки и отняли все товары. Сколь ни прискорбен был тот убыток, после пережитого они старались не роптать. Тем паче что нападавшим и убить их ничего бы не стоило. Или увести в плен, чтобы выгодно продать в рабство. Те же хивинцы купили бы их. Не сделали этого каракалпаки. Даже коней не отняли. Оставили им жизнь и позволили идти своим путем. Дай им бог, этим степным разбойникам!

После всего, что было пережито, путешествие по морю на русской торговой шхуне воспринималось уже как конец путешествия, как счастливое его завершение.

В Астрахани, пока спутники его рядились на гостином дворе о кредите, дабы поправить дела, Дементий, узнав, где дом господина губернатора, поспешил туда. Там, явившись пред самим лицом губернатора, велел слугам снять и принести седло со своего коня и вспороть его. Оттуда вынул он тряпицу, а в ней письма на имя государя и Петра Шафирова, подканцлера. Потом же, оставшись с господином губернатором наедине, долго говорили о чем-то.

А скажи-ка, как ты мыслишь, - допытывался у купца губернатор, - хан хивинский своей ли волей против российской стороны такой афронт держит? Или персы его к тому понуждают?

Но Дементий не был разведчик. Был он купец, иногда - курьер для тайных поручений. Поэтому отвечал он так:

Когда человеку рубят голову, ваше превосходительство, какая ему разница - тот, кто рубит, творит ли это по своей воле или по приказу? Так и с ханом хивинским. По своей воле или нет держал он нас и лютой казнью грозился, о том мы не помышляли.

В отличие от купца Дементия государственным людям Российской империи знать это представлялось весьма важным. Независим ли в своих действиях хивинский хан? Независим ли хан бухарский?

За годы, проведенные в Бухаре, Беневени убедился, что хан во всем, что он делает, оглядывается на беков, стоящих у его стремени. «До сих пор, - писал он царю, - я не имел случая переговорить с Ханом; только говорил с ним на гулянье за городом, куда нарочно он приглашал с собою; но и то при людях. Я знаю наверное, что он желает со мною наедине повидаться; но не знает, как бы это сделать, чтобы Узбеки не узнали. При Хане есть любимый евнух, у которого в руках все управление; подарками я его подкупил, и он меня поддерживает»,

Достопочтенный Ибрагим-бей, - говорил Беневени евнуху в своей резиденции, куда пригласил его, дабы никто не мог их слышать. - Ценя ваше высокое расположение к делам моего государя, хочу просить при случае поговорить со светлейшим ханом о торговом договоре с Россией. Пусть бухарские и российские купцы ездят безбоязненно и беспошлинно. От этого великая выгода обеим сторонам будет. И само собой, те, кто содействовал этому, забыты никак не будут.

Евнух наклонял голову в тюбетейке, расшитой камешками ляпис-лазури и золотом, и молчал, поглаживая одна о другую свои мягкие, женственные руки. Тогда посол «вспомнил» о дарах, приготовленных для него, и велел казаку, чтобы принес. Входил казак, чубатый, в малиновой рубахе с кистями и сапогах, словно и не было никакой Бухары, а сидели они где-нибудь в Оренбурге или Саратове. Но выходил он, оставив ящик с дарами, ступая бесшумно по высоким коврам, и Бухара снова вступала в свои права. Евнух долго разглядывал парчу, смотрел на свет, дул в меха и прикладывал к щеке, проверяя, мягкие ли. И, только утешив душу и налюбовавшись, продолжал разговор, продолжал с того же слова, с той фразы, на которой прервался.

При случае и благорасположении обстоятельств я буду говорить со светлейшим ханом о торговых делах. Светлейший хан на сердце носит заботы своих подданных и не преминет во благовремение утешить их.

Есть еще одно дело, достопочтеннейший Ибрагим-бей. У Бухары, как и у России, есть враги. Высокочтимый хан мог бы в лице российского императора обрести великую опору и непобедимый меч для сокрушения своих врагов. Военный союз - вот что нужно нашим странам. Если кто-нибудь нападет на бухарское ханство или изнутри вздумает угрожать власти великого хана, российское войско по его просьбе придет ему на помощь. Зная это, ни один враг не посмеет посягнуть на священные пределы ханства.

Но евнух словно не слышал его. Он разглядывал перстни на коротких розовых своих пальцах и любовался игрой камней.

Беневени не собирался сегодня дарить ему еще что-то и пожалел, что не догадался заранее разделить дары на две части, сообразно двух частям разговора. Пришлось выйти и распорядиться. Снова вошел казак, неся новые подарки. Снова евнух долго разбирал их, рассматривал и любовался. После чего, однако, опять стал разглядывать свои перстни и то, как играют камни. Подарки он принял, но говорить с ханом об этом деле не стал. Не хотел или не мог.

Военный союз делал бы ханство независимым от Персии, позволил бы не бояться вторжения персидских войск, происков Хивы и Коканда. Но беки, держащие руку Персии, а главное, Муса-бек, что стоял по левую сторону от ханского трона, не дадут хану заключить этот союз. Если же хан и попытался бы совершить это, волею шаха и послушных ему беков дни строптивого хана были бы сочтены. А новому хану не нужен будет бывший евнух прежнего хана. Если ему и удастся избежать заведомо прискорбной участи своего хозяина, безвестие, забытье и отсутствие почестей станут его уделом.

Неужели русский посол не понимает этого? Неужели он думает, что кто-нибудь станет поступать себе на погибель?

Полюбовавшись еще какое-то время затейливой игрой камней, евнух повторил, что постарается сказать хану о торговом договоре, и стал прощаться.

Беневени не оставлял надежды поговорить обо всем этом с ханом сам. Поговорить с глазу на глаз. Если евнух не может (или боится) помочь ему в этом, есть другие люди. Есть сестра хана, есть нянька, которой хан доверяет. Посол передает им подарки, располагает к себе, покупает доверие и приязнь. Но хан колеблется, хан боится. Купленный персами Муса-бек может так же купить и его сестру и няньку. И кто знает, не передают ли они ему каждое слово посла, каждое слово хана?

В день, когда Беневени праздновал день именин царя, хан ночью без свиты, один явился к нему и, видно, хотел говорить без свидетелей. Но увидел, что у посла в гостях были беки, и не решился. Однако сделал величественное лицо и поздравил с праздником. У самого же в глазах был все тот же страх - не сочтут ли беки, будто у него какие-то тайные дела с послом, не усмотрят ли в том опасности себе или Персии?

Летом 1722 года начался Персидский поход русских войск. Муса-бек и другие, что тайно старались вредить послу, присмирели. Когда же стало известно о взятии Дербента, Решта, Баку, приуныли на глазах или, как принято было говорить в Бухаре, червь печали поселился в их сердце. Правда, они пытались несколько развеять эту печаль и обрести утешение, оказывая всяческие неискренние и запоздалые знаки внимания российскому послу.

В эти же дни неожиданный посланец посетил Беневени. Это был гонец от хивинского хана. Хан писал, что радуется победам русского войска. Хан сожалеет, что на его земле по недоразумению оказался убит русский посланник и пострадали его люди. У хана нет лучшего утешения, как надеяться, что, возвращаясь обратно, господин посол согласится следовать через Хиву. Это кратчайший, да к тому же и наиболее безопасный путь. Так писал хивинский хан российскому послу Флорио Беневени, когда русские войска вступили в пределы Персии и дальнейшие их планы не были никому известны.

Беневени же, выполнив свою миссию как разведчик, сделав все, что он мог как дипломат, действительно помышлял о том, чтобы вернуться обратно. Тем более что начавшиеся междоусобицы и смуты делали его пребывание и вовсе бессмысленным.

Наконец от государя было получено разрешение на отъезд, и он стал говорить об этом с ханом. Хан отвечал уклончиво. Хан ждал, что скажут об этом беки. Беки же, и даже Муса-бек, сами не знали, что сказать. В Персии царил разлад и смуты, и, хотя содержание выплачивалось им по-прежнему, в Тегеране тоже не ведали, что надлежит делать: по-прежнему бороться ли с русскими, или, может, искать в них союзников хотя бы против Османской империи? Неопределенность персидских дел породила такую же неопределенность в Бухаре.

«Сколько ни старался об отпуске моем, никакого решения получить не мог, - доносил посол. - Только обманывают под разными предлогами и проводят, постоянно обнадеживая... После того, когда уже все, что имел, роздал на подарки здешним министрам, упрашивая беспрерывно, чтобы меня отпустили, я получил от Хана конжед-авдиенцию; он вручил мне грамоту; но отпустил метя только на словах. Хотя Хан приказал во всем меня удовлетворить и, как можно скорее, отправить с конвоем до Персидской границы, но его министр ничего не исполнил... »

Ситуация, ставшая знакомой еще по Персии.

Только через полгода, после неимоверных усилий Беневени удалось в конце концов выехать из Бухары.

Накануне заглянул к нему бывший посол бухарский в Петербурге, Пришел проститься. Они почти не виделись в Бухаре. «То, что должно случиться, должно случиться, и тщетно пытаться отсрочить его приход>, - посол по-прежнему через эту формулу ощущал жизнь и судьбу. Но на этот раз он не был уверен, что у переправы через Амударью с Беневени должно случиться именно то, что замыслил Муса-бек. Поэтому он сказал Беневени, что хочет полюбоваться цветами его сада. На языке» который Беневени научился понимать, это означало приглашение к конфиденциальному разговору. И действительно, выйдя в сад, посол шепнул ему несколько слов и, словно испугавшись, что пошел не только против всесильного Муса-бека, но и, возможно, против судьбы, стал прощаться.

Они не говорили «до свидания» друг другу. Они знали, что не увидятся никогда, даже если Беневени удастся избежать гибели и обойти смертельные ловушки, уготованные на его пути.

Несмотря на то что стало ему открыто, Беневени не мог уже ни отсрочить столь давно ожидаемый отъезд, ни изменить маршрут. Он не стал делать это еще по одной причине. Приход посла, что это - действительно предостережение друга? Или предательский, тонкий ход все того же Муса-бека, чтобы задержать его в Бухаре? Только выйдя в Амударье на переправу, будет он знать правду. Но тогда может оказаться уже поздно. Наверняка поздно, А может, и правда, существует судьба и того, что должно случиться, нельзя избежать? Проведя в Бухаре три года, человек невольно начинает смотреть на вещи иначе, чем смотрел до тех пор.

Когда посольство приблизилось к городу Чикчи, что лежал на пути и был в десяти верстах от переправы, несколько бухарцев, приставленных к каравану, сказали, что им нужно ехать далее. Беневени догадался, куда спешили они. Очевидно, посол сказал правду. «Оные шпионы, - писал он потом, - вперед уехали ко Туркменам ведомость об нас подати; и то учинилось пред полудни». А после полудня начался проливной дождь, который задержал посольство в Чикчи на целые сутки. Это и была та самая рука судьбы, в которую так верил бывший посол бухарский. За это время Беневени получил точные данные - у переправы их ждала банда местных кочевников. Они должны были налететь, когда половина посольства переправится, а другая будет еще на той стороне реки.

Конечно, это был более продуманный ход, чем то, что совершил Ширгазы, хан хивинский. Убить посольство в пути, чужими руками - в этом случае двор бухарский и сам хан оставались в стороне. Тем более что они могли бы сказать, что и их люди погибли при этом. Что, впрочем, было бы правдой.

Но, очевидно, Беневени стало бы известно о том, что готовилось, даже если бы посол бухарский не сказал ему об этом. Разведчик не зря провел здесь три долгих года. У него были люди, узнававшие тайные вести и сообщавшие ему о многом. В течение дня, когда посольство было в Чикчи, ему «ведомость подал один друг» о большом отряде, секретно посланном из Бухары, чтобы перехватить русских, если им удастся избежать засады у переправы.

В этой ситуации оставалось одно - вернуться в Бухару.

Отсюда, из Бухары, Беневени пишет последнее свое письмо царю. Доберутся ли они до русских крепостей, что у Каспия, неведомо. Письмо же, посланное через верных людей, должно дойти. И вести, которые он сообщает о судьбе посольства и о делах бухарских, эти вести должны будут достичь царя. Пишет он о разорении, замешательстве и бунте, которые переживала Бухара в те дни. Пишет о своевольстве беков. А также о краске для шелка, секретом которой владеют бухарцы. Сам же народ бухарский, пишет посол, «люди обходительные».

Кроме того, еще одну важную весть подает он в Россию в последнем своем письме. Причина всех их бед, а возможно, и будущей гибели посольства - житель «города Таскента из Туркестанской орды, именем Хаджи-Раим». Доносчик и ябеда, он подал хану письмо, в котором писал, что курьеры, мол, «которые к нему, Флорию, посылаются, шпионы и ездят под именем купечества и осматривают земли Бухарские, Хивинския и Туркестанския». Хан дал ему копию того доноса «на ориентальном языке». Сделал же хан это тайно от Муса-бека и других, потому что по-прежнему ласков к нему. Хан же сказал ему, что доносчика того можно схватить в Уфе или Тобольске, где он «имеет купечество».

Просил же он также у государя императора прислать ему грамоту для шаха персидского, чтобы дал тот ему в пути охрану от разбойников и пропустил бы через свои земли.

Но ответа и царской грамоты получить ему не пришлось.

Поняв, что не удалось погубить посольство в дороге, Муса-бек и другие, кто держал персидскую сторону, потребовали от хана: посла «потерять и ограбить, а людей всех в полон взять». На тайном совете только ближний министр защитил его, говоря, что посла как гостя должно проводить с честью до персидской границы. Не потому говорил это, что Беневени задобрил его или подкупил подарками, а потому, что, живя в жестокий и вероломный век, не любил жестокость и избегал вероломства. И такие люди были в то время, хотя век их и был недолог.

Но сколько сможет хан противостоять воле беков, которые сильнее его?

В первых числах апреля из городских ворот Бухары вышел татарин, ведя за собой четырех верблюдов. У ближайшего колодца он наполнил водой бурдюки из толстой ослиной кожи, погрузил их на верблюдов и отправился дальше по дороге, что вела на Хиву. Солнце светило ему в лицо, он ехал на первом верблюде, ведя за собой остальных, пока Бухара не скрылась за горизонтом.

Соглядатаи доносили Муса-беку, что российский посол совсем отчаялся, видно. Сам он и люди его все больше сидят дома и на улице почти не показываются. Приходил к нему только русский купец один, да и тот скоро ушел.

Не ведал Муса-бек и осведомители, что этот день был последним днем русского посла в Бухаре. В полночь он сам и часть людей, бывших с ним, выбрались по одному через боковую калитку сада. На дальней окраине, за бахчами их ждали уже казаки с оседланными конями. Когда луна зашла, двадцать восемь всадников поскакали от города в сторону Хивы.

Был уже день, когда они достигли наконец степи и нагнали своего водовоза. Три бесконечных дня безводною степью ехали они еще после этого, прежде чем вышли к первому колодцу.

Иного пути, кроме Хивы, в Россию не было. Перед ними лежала раскаленная степь, пустыня и путь в Хиву. Но в Хиве убили Бековича и казнили его людей. Что ждало их?

Русское посольство было встречено за две версты от города. Посла поздравили с приездом. Отметив, что он в дорожном платье и в бороде, просили переодеться для чести хана. Беневени был уже «во французском платье», когда при въезде в город его встретил любимец хана Достум-бей. При европейских дворах таких любимцев называли «фавориты», часто добавляя к этому слово «всесильный». Достум-бей был всесилен. Беневени понимал это. Человек этот, писал он в дневнике, «имеет значение более самого хана; его трепещет вся страна».

Мы приглашали тебя ехать на Хиву, - сказал ему Достум-бей при встрече. - Почему же ты медлил? Может, ты не верил нашим словам?

Я верил обещаниям твоим и хана, - так отвечал Беневени. - Не ехал же долго по многим причинам. Самовольно, без указа государя ехать я не мог. Гонец же, который вез его письмо, был убит дорогой. Во-вторых, я опасался бухарского хана, который враг Хивы. Он постоянно пугал меня судьбою князя Бековича. Я же искал тому удобный случай и вот прибыл сюда, потому что всегда считал дорогу на Хиву безопаснее, выгоднее и почетнее.

В каком смысле ты считал дорогу на Хиву для себя почетнее?

Я долго и почти бесполезно прожил в Бухаре. Со мной обходились дурно, несмотря на многие мои подарки и подношения. Я надеюсь, что здесь хан примет меня с должной честью, что будет для общей пользы, чтобы утвердить святой мир между нашими народами.

Персидский поход только что завершился, и гром русского оружия висел еще в воздухе. Поэтому слова о мире понравились всесильному любимцу хана. Приятно была слышать ему и упрек в адрес Бухары, с которой Хива пребывала в беспрестанных военных стычках.

Хан соизволит принять тебя на днях, посол, - сказал он. - А пока приготовь подарки для светлейшего хана, для меня и восьми беков.

Беневеки распаковал то немногое, что осталось, что сумели захватить с собой в далекий и трудный путь: пару черно-бурых лисиц, серебряные часы и кофейник английской работы, тот самый, что был с ним все эти годы, дюжину фарфоровых чашек, шесть кусков позумента, зеркало с рамкою из янтаря. Достум-бей осмотрел подарки, поджал тонкие губы и в ярости молча вышел из комнаты.

Он думает отделаться столь ничтожными дарами! - возмущался он во дворе, садясь на коня. - Бухарцев дарить умел! А отсюда хочет уехать даром!

Начались переговоры через посредников и третьих лиц.

Я желаю добра послу, - говорил Достум-бей раздраженно. - Я желаю добра. Пусть посол к своим подаркам добавит серебряные пояса, которые могут доставить из Бухары, а здесь, в Хиве, пусть купит сукна. Я же выберу двух из его коней, что пойдут в подарок его величеству, хану хивинскому.

Когда купцы принесли сукно, всесильный человек и любимец хана велел тайно отнести его к себе и отмерил там. кусок себе на кафтан.

У Беневени не было выбора. Участь князя стояла у него перед глазами. Должно было снести все вымогательства, всю алчность и всю ложь. Его люди и он сам должны вернуться в Россию.

Наконец хан Ширгазы принял подарки и согласился на аудиенцию. Казначей Досим-бей, погубивший в свое время князя Бековича, сидел по левую руку хана. Он улыбался и кивал послу. Он знал - этот не уйдет тоже. Во всяком случае, уйдет недалеко. Незачем убивать его перед шатром хана, если это может быть сделано в пустыне. Незачем делать это ханским воинам, среди бродячих кочевников всегда есть охотники такого рода дел. Они уже знают. Они ждут только знака. И он, казначей Досим-бей, когда будет надо, подаст им этот знак.

Поэтому казначей был особенно ласков с послом, был участлив с ним и любезен. Более того, он был искренен в этой любви и ласке. Так скрипач любит свою скрипку, а садовник - розы. Казначей вовсе не ненавидел Беневени, как не ненавидел он и князя. Можно ли ненавидеть людей, благодаря которым поднимаешься в собственных глазах, глазах хана, а главное - персидского двора?

Пусть скажет нам господин посол, какая страна нравится ему больше, Бухара или Хива? - Это был шутливый вопрос, но Беневени почувствовал в ханских словах ловушку. В чем ловушка, этого он не знал. Естественно, все ожидают, что он скажет, что Хива ему нравится, в Бухара - нет. Вопрос рассчитан на этот ответ, Значит, этого-то ответа он я не должен дать.

Обе хороши, - отвечал он, - но летом так жарко! Для меня этот климат вреден, лучше уж русские холода.

Но, говорят, Бухара богата, - продолжал хан,- говорят, в ней находят золото.

Теперь он видел ловушку, ясно видел открытую ее дверцу, железное жало, пасть. Главное было - не переиграть, не сфальшивить. Беневени ответил, смеясь, словно усмотрел в том вопросе шутку и оценил ее:

Если бы в Бухаре было золото, оно было бы там дешево. А в России оно дешевле. Разве не значит это, что Россия изобильнее золотом?

Хан вскинул выщипанные, крашенные персидской хной брови и стал расспрашивать, где и как добывается в России золото. Разговор перешел в другое русло. Ловушка не захлопнулась, открытая пасть ее осталась позади. Но нужно было помнить о ней, чтобы не попасть в нее случайно, забыв и оступившись.

Через несколько дней один из беков говорил Беневени, как понравился Ширгазы весь его разговор и то, как отвечал посол на вопросы. Особенно, когда посол объяснял им действие боевых бомб и гранат. «Если у русских есть такое оружие, они непобедимы» - так сказал будто бы хан после ухода посла. И еще одну вещь сказал он, доверительно передал ему бек. «Дай бог, - сказал хан, - чтобы он действительно не знал о золоте, что водится в наших странах». Передав эти слова, бек понимающе подмигнул Беневени.

Беневени не мог не улыбнуться столь наивной, столь откровенной хитрости. О каком золоте идет речь? - удивился он. Это все сказки для малых детей. Здесь, правда, есть настоящее золото, хотя ни хивинцы, ни бухарцы, кажется, не ценят этого.

Я захватил с собой прекрасные образцы. Угодно ли будет достопочтенному беку взглянуть?

У бека от волнения и нетерпения ладони стали влажными.

Беневени вынул мешочек и высыпал на ладонь продолговатые крупные семена. Это были семена хивинских и бухарских дынь.

Вот настоящее золото. Если не удастся вырастить их в России, я пошлю несколько семечек к себе в Италию.

Бек был разочарован и сопел сердито. Беневени, естественно, сделал вид, что не заметил его огорчения, и стал угощать гостя.

Убедил ли этот разговор Ширгазы? Через пару недель при хане состоялся тайный совет, на котором решалась участь посла. Давно ли такой же совет был при бухарском хане? Как и там, раздавались голоса - не отпускать Беневени. В отличие от бухарского хана Ширгазы был согласен с ними.

Он слишком много знает о нашей стране, - сказал хан.

Но казначей почтительно возразил хану. Посла можно и отпустить. Если он и узнал что секретное, то давно мог сообщить об этом через купцов в письмах своему царю. Пусть посол будет отпущен с почетом.

Хан удивился этим речам, но не подал вида. Если человек шаха заступается за посла, это весьма неспроста. Видно, поражение, что русские нанесли персам, заставило их считаться с Россией и бояться ее. Так понял эти слова хан, так он воспринял их. Но, если Персия не хочет сердить Россию, Хиве тем паче не следует делать этого.

Я считаю, - сказал Ширгазы без всякой, казалось бы, связи с предыдущим, - что нам тоже надо отправить посольство к царю. Лучише всего, если оба посла выедут вместе.

Если бы казначей умел скрипеть зубами от ярости, наверное, он скрипнул бы ими в ту минуту.

Ширгазы все реже прибегал к его советам. А последнее время, казалось, стал забывать о нем совсем. В словах баев, обращенных к нему, вместо недавнего раболепия и лести стали проскальзывать если и не пренебрежение, то нека готовность к этому. Поражение Персии обернулось его унижением. Но не падением же, не немилостью? На всякий случай он стал хвалить дальновидность хана, принявшего столь мудрое решение об отправлении посольства. Любимец хана Достум-бей при этих словах чуть усмехнулся презрительно. И это заметили все.

Так Беневени получил надежного попутчика и конный эскорт, сопровождавший их вплоть до Гурьева-городка. 17 сентября 1725 года Флорио Беневени и люди, бывшие с ним, благополучно достигли Астрахани.

* * *

Пятнадцать лет спустя в Хиве случилось быть поручику Оренбургского драгунского полка Дмитрию Гладышеву и геодезисту Муравину, сопровождавшему его. Они застали здесь бывших казаков и драгун из посольства князя Бековича-Черкасского. Все это время они были в рабстве и употреблялись для разных работ, весной же - для чистки сточных канав вокруг города. Это были немногие, кто уцелел и не был убит хивинцами. Когда-то они шли сюда с посольством, предлагавшим Хиве военный союз и дружбу.

Теперь у ворот Хивы стоял Надир-шах с огромным и беспощадным персидским войском.

Тогда-то хивинцы запоздало вспомнили о России. Поспешно привезли они в город и избрали ханом Абул- Хаира, киргизского хана, только за то, что был он российский подданный. Избрав его, столь же поспешно отправили письма шаху, что, мол, поскольку теперь они под властью подданного Российской империй и как бы осенены русским знаменем, то просят его пощадить их город. Для большей убедительности отвезти письмо шаху просили геодезиста Муравина - не столько из уважения к геодезии, столько в силу его военного мундира, который должен был произвести впечатление на шаха.

Русский военный мундир и российское подданство хана были не тем, чем можно было бы пренебречь в то время. Шах принял Муравина, обласкал ere и обещал пощадить город.

Возможно, так и было бы, если бы через пару дней у нового хана не сдали нервы. Он бежал из Хивы, прихватив с собой вопреки их воле русских офицеров.

Беспомощный и беззащитный город стоял теперь лицом к лицу с многотысячным, известным своей бессмысленной жестокостью войском. Не так ли, беспомощный и беззащитный, стоял князь перед шатром хана, когда ханские воины наотмашь рубили его саблями? Те, кто некогда с холодным любопытством созерцал, как убивали беззащитного человека, смотрели теперь, как войско Надир-шаха надвигалось на их город. Оно шло медленно, не спеша, занимая всю степь до самого горизонта.


Пожилые англичане и сейчас помнят слова: «Солнце никогда не заходит над Британской империей». Этот девиз они часто слышали в дни своей молодости. Его произносили их деды, повторяли отцы. Это было больше чем лозунг. Это был источник национальной гордости, повод к чувству исключительности и превосходства.

В то время, когда произносились эти слова, владения английской короны действительно лежали во всех частях света. Но имперские устремления не знают пределов.

Правда, устремлениям этим и политической экспансии всегда сопутствовал некий джентльменский набор аргументов: захват новых территорий необходим для торговли; подчинение других народов нужно для их же блага - во имя прогресса, развития и цивилизации, а также для распространения добрых нравов. С некоторых пор перечень этот пополнился еще одним аргументом: «русская угроза». Английской колонии, Индии, с севера угрожает якобы огромная и непонятная Россия.

Этот политический миф английские имперские круги использовали, чтобы обосновать собственное продвижение от индийских границ в Афганистан и государства Средней Азии.

И вот по улицам Кабула, по улицам Герата маршируют английские солдаты, а конные упряжки везут на север Афганистана горные пушки. Одновременно в соседних Хиве, Бухаре и Коканде проявляются английские «путешественники». Они очень любознательны и активны.

Но все эти игрища у дальних подступов границ России не застали ее врасплох.